За чашкой английского чая

 

В главных ролях:

 

Дина, Лилия, Наиля, Лена, Элла, Маша

 

Часть первая.

 

В ту субботу августа ближе к вечеру в библиотеке собрался книжный клуб. Проветренный зал оставался тёплым и всё же пах книгами и бергамотом: Елена заварила Earl Grey, поставила на стол чашки с цветочными узорами, блюдце с печеньем и маленькую вазочку с мармеладом. «Англичане бы одобрили», — сказала Дина, снимая куртку. Она заняла привычное место за столом.

 

 

Собирались привычно: первой пришла Дина, Лена пригласила новую участницу Эллу. Вторыми (потому что опоздавших не бывает) подоспели Лилия, Наиля и Маша.

Повод был особенный – вместо привычного обсуждения книги договорились посмотреть сериал. Выбор пал на «Артур и Джордж», трёхсерийный мини-сериал 2015 года. Прочитать роман Джулиана Барнса, по которому он снят, успели только двое, но так даже интереснее, книгу знали не все, значит и спойлеров можно было не бояться.

Чай разлили по чашкам. Экран большого телевизора покрыл стены тёплым желтоватым светом.

Первую серию смотрели почти не переговариваясь. Мартин Клунес в роли сэра Артура Конан Дойла появился на экране. Плотный, усатый, с тяжёлым взглядом человека, который знает, что его лучший герой – выдумка, а сам он живёт в тени собственного Шерлока Холмса. «Какой он… не такой, как я себе представляла Конан Дойла», — шепнула Дина. «Вот именно», — кивнула Лилия. — «А каким ты его представляла?» Дина не успела ответить. На экране появился Джордж Эдалджи – тихий, сдержанный молодой юрист, сын парсийского священника, написавший из тюрьмы письмо с просьбой о помощи.

Ко второй серии печенье кончилось, чай остыл, и Лена попросила местного домового заварить новый чайник. Стало ясно, что сериал не просто детектив. Да, есть загадка — кто калечил скот в деревне Грейт-Уэрли, и почему за это осудили Джорджа, хотя улики были смехотворны. Но главное, это история о двух людях, которые не похожи друг на друга ни в чём. Артур – знаменитый, шумный, жизнерадостный, а внутри глубоко несчастный: жена умирает, и он не может признаться себе, что любит другую. Джордж – безвестный, замкнутый, выросший в консервативной провинции, где его семья всегда была «чужими». Их соединяет письмо и упрямая вера Артура в то, что правду можно найти, если достаточно внимательно посмотреть.

– Знаете, что меня поразило? – сказала Наиля, когда третья серия подошла к концу и экран погас. – Что это реальная история, не выдумка.

– Да, – подтвердила Элла. – Я когда-то читала. Дело Эдалджи 1903 года. Конан Дойл действительно ездил в Стаффордшир, изучал документы, написал статью. И в итоге дело привело к созданию суда по пересмотру приговоров в 1907 году.

– А я не знала, что Конан Дойл вот так, по-настоящему, расследовал дела, – сказала Дина. – Всегда думала – Шерлок Холмс, и всё.

 

Лена разлила свежий чай, и разговор сам собой повернул туда, куда и должен был: что такое вообще британские сериалы? Потому что «Артур и Джордж» – три серии, почти три часа, и всё. Не десять сезонов по двадцать четыре эпизода. Не бесконечный сериал, который смотришь по инерции, потому что привык.

– Вот в этом и штука, – сказала Лена. – Британские сериалы не растягивают. Три серии, шесть, максимум восемь – и точка. Это как роман: у него есть начало, середина и конец. Американский сериал – это бесконечная новелла, его можно писать, пока рейтинги держатся.

– И оттого качество другое, – подхватила Маша. – Каждая серия как мини-фильм. Сценарий плотный, актёры подобраны по таланту, а не по тому, как они выглядят в кадре. Британцы не боятся брать невзрачных, немолодых, странных актёров, лишь бы играли живо и правдиво.

– И юмор у них другой, – добавила Элла. – Даже в серьёзном сериале найдётся место иронии. Не громкой, не с закадровым смехом, а тонкой – в паузе, во взгляде, в тоне. Помните, как Конан Дойл говорит секретарю: "Я создал сыщика лучше, чем весь Скотланд-Ярд"? Это и серьёзно, и самоиронично одновременно.

– А что про детективы? – спросила Наиля. – Ведь британский детектив – это вообще отдельный жанр.

– Да! – загорелась Дина. – Мисс Марпл, инспектор Барнаби, «Убийство на пляже»… Та же формула: тихая английская глубинка, все друг друга знают, и вдруг труп. И весь сезон разбирать, кто и почему. Не экшен, а психология.

– Британцы любят медленный темп, – сказала Лена. – Напряжение создаётся не погонями, а паузами. Тишина, взгляд, неловкая реплика, и ты понимаешь: что-то не так. В американском сериале всё на поверхности, а у британцев подтекст.

– И финалы у них часто неоднозначные, – добавила Лилия. – Не всё решается, не все виновные наказаны. Как в жизни. «Артур и Джордж» как раз из этого ряда. Исторический детектив, где главное не разгадка, а люди.

Тишина повисела на минуту. Потом домовой, который до этого молчал, подперев щёку кулаком, вдруг сказал:

– А вы не задумывались, насколько эта история вообще реальная? И насколько мы хотим, чтобы она была реальной?

Все обернулись.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Маша. Она уже привыкла сидеть с хозяином рядом и всё реже отодвигала свой стул, когда тот усаживался за стол.

– Ну смотрите. Начало двадцатого века. Британская империя на пике, но уже трещит по швам. Индия — колония, и тут в самом центре Англии судят человека наполовину индийского происхождения. Конан Дойл – национальная гордость, символ британского разума, вмешивается и спасает его. Удобная история, правда? Британская справедливость работает: система ошиблась, но система же себя исправила. Джордж не индиец и не англичанин. Он парс, то есть и не совсем «цветной», и не совсем «свой». Идеальный подопытный: достаточно чужой, чтобы доказать, что расизм есть, но достаточно ассимилированный, чтобы система могла его простить. Всё слишком складно.

– Ты думаешь, дело выдумано? – удивилась Дина.

– Нет, дело было. Эдалджи существовал, Конан Дойл существовал, переписка существовала. Но вопрос в другом: почему именно это дело стало знаменитым? Почему Конан Дойл взялся именно за него – а не за десятки других, где тоже были судейские ошибки? И почему Барнс сто лет спустя выбрал именно эту историю для романа?

– Может, потому что история драматичная? — предположила Лена.

– Конечно, драматичная. Но и удобная. Подумайте, в 2005 году, когда Барнс публикует роман, тема расовой несправедливости в британском правосудии одна из самых горячих. Полицейский расизм, ошибки следствия, дискриминация меньшинств. Об этом пишут все. И тут Барнс даёт историю столетней давности, где всё уже устоялось, никто не обижен, никто не грозит иском, и при этом можно говорить о самом наболевшем. Безопасная революционность: рубишь по мёртвому дереву. Джордж Эдалджи не подаст в суд. Стаффордширская полиция 1903 года не возразит. А читатель получает катарсис: вот, смотрите, британская система способна на самокритику.

– Это цинично звучит, – сказала Маша.

– А может, реалистично, – ответила Лилия. – Я не говорю, что Барнс фальсифицировал. Он взял реальный случай и написал о нём честно. Но выбор случая – это уже позиция. Выбрать историю, где несправедливость в прошлом и успешно исправлена, это не то же самое, что выбрать историю, где несправедливость в настоящем и не исправлена. Первая – утешает. Вторая – провоцирует. Барнс выбрал утешение.

Наиля, который слушала прищурившись, подняла чашку:

– А Конан Дойл? Он-то уж точно не думал о конъюнктуре. Человек потерял жену, был в депрессии, и ему дали письмо от незнакомца. Он поехал разбираться. Это не пиар.

– Может быть, – кивнул домовой. – Но и Конан Дойл не был наивным человеком. Он был публичная фигура, он любил внимание, он хотел быть не просто автором Холмса, а настоящим сыщиком. Дело Эдалджи дало ему эту роль. Удобно? Удобно. Выгодно? Выгодно. Я не утверждаю, что он действовал из корысти, но и из чистого альтруизма тоже. Люди сложнее.

– Ты слишком мрачно смотришь, – сказала Дина.

– Может быть. Живу долго – согласился дух. – Но вот что меня тревожит: мы смотрим сериал и думаем, какая замечательная история, какой благородный человек, как хорошо, что справедливость восторжествовала. А потом читаем книгу, и думаем то же самое. А потом говорим о Барнсе как о великом писателе. Вся цепочка работает на одно ощущение: всё в порядке, мир устроен правильно, британская совесть на месте. И мне это ощущение кажется… слишком комфортным. Настоящее искусство должно немножко тревожить. А тут – нет.

– А помнишь, чем всё кончилось в реальности? – сказала Лена. – Эдалджи получил помилование, но не полное оправдание. Ему вернули право работать юристом, но компенсацию не выплатили. Конан Дойл до конца жизни считал, что добился победы, а Джордж до конца жизни считал, что победы не было, потому что виновный так и не был назван. Вот это, если хочешь, и есть неоднозначный финал, который тревожит.

– Это правда, – задумчиво сказала Дина. – Сериал, кстати, это сглаживает. Там финал аккуратнее, чем в жизни.

– Вот именно, – подхватил домовой. – Сериал сглаживает, роман немного сглаживает, а реальность не сглаживает. И мы получаем три слоя мифа: реальный случай, потом роман Барнса, потом сериал. Каждый последующий слой делает историю чуть иначе, чуть красивее, чуть более подходящей для вечернего чаепития.

Повисла тишина. Лилия нарушила её первой.

– Хорошо. Допустим, ты прав. Допустим, история отполирована. Но разве это отменяет то, что в ней есть правда? Джордж действительно сидел в тюрьме за то, чего не делал. Конан Дойл действительно рисковал репутацией. Расизм действительно был. То, что мы рассказываем историю красиво, не значит, что она ложная.

– Согласен, – кивнул дух. – Но разница между «красивая история» и «история, которую сделали красивой» — это разница между правдой и мифом. И мне важно это различать. Особенно когда я пью китайский пуэр и смотрю британский сериал.

 

Лена подлила свежий чай, который заварила сама.

– Кстати, о сериале и книге, – Маша повернулась к Лене и местному обитателю. – Вы ведь оба читали. Сериал близок к книге?

Лена отпила из чашки, подбирая слова. Но отвлеклась на вкус. Кажется, домовой опять подменил ей напиток.

– И да, и нет. Странно, но это как раз тот случай, когда сравнение само по себе интересно. Потому что книга и сериал – это два совершенно разных способа рассказывать историю. И у каждого есть то, чего нет у другого.

– Например? – спросила Дина, которая книгу не читала.

– Книга Барнса начинается с детства. Первая половина романа – это две параллельные биографии. Мы видим Артура мальчиком в Эдинбурге, видим, как он становится врачом, потом писателем. И видим Джорджа в его приходской школе, где его называют «ненашенским». Они не встречаются до середины книги. Барнс даёт тебе время узнать каждого отдельно, и только потом сталкивает. А сериал вы видели сами. Письмо из тюрьмы, Артур читает, Джордж сидит. Бамс – поехали. Предыстории почти нет, только намёки и флэшбеки.

– И это плохо?

– Это по-другому. В книге ты успеваешь полюбить обоих до того, как они встретятся. Ты знаешь, откуда у Джорджа эта застывшая осторожность, потому что читал, как его травили в школе. Ты понимаешь, почему Артур так отчаянно хочет быть полезным, потому что читал, как он всю жизнь искал дело, достойное его таланта. А в сериале ты принимаешь их такими, какие они есть, и догадываешься об остальном по акцентам и мимике. Теряется глубина, но появляется скорость.

– Барнс, кстати, сам считал свой роман не экранизируемым, – добавила Лилия. – Я вот сейчас читаю интервью в телефоне. Он говорил, что структура романа «не может держаться на трёх сериях». И был прав. Поэтому сценарист не пытался копировать книгу. Он выбрал из неё вторую половину, ту, где Артур и Джордж уже вместе, где идёт расследование. И выстроил вокруг неё классический детектив.

– То есть книга – это биография, а сериал – детектив? – уточнила Дина.

– Примерно так. И отсюда минусы каждого. Книга местами тяжёлая. Барнс скрупулёзно выписывает судебные документы, газетные вырезки, хронологию. Для литературы это прекрасно – создаёт ощущение документальности, будто ты листаешь подшивку The Times 1903 года. Но для драмы это мёртвый груз. Сериал от этого груза избавлен, и смотреть его легче. Но лёгкость покупается ценой. Становится меньше внутреннего.

– А что сериал добавил от себя? – спросила Маша.

– Многое. Причём кое-что откровенно выдумано. В сериале есть убийство кузнеца, драка с подозреваемым, Конан Дойл с бритвой! В реальности и в книге ничего подобного не было. Артур расследовал дело письмами и визитами, а не кулаками. Сериал вставил экшен, потому что три часа без экшена британские зрители не вытянут. Коммерческое телевидение оно такое. И британцев в Британии всё меньше.

– И ещё одна вещь, – сказал домовой. – В книге много места уделено спиритизму. Конан Дойл был одержим идеей общения с мёртвыми, особенно после смерти жены. Барнс показывает это подробно и без насмешки: вот человек, который создал самого рационального героя в литературе, и который при этом верит, что духи стучат по столам. Это не эксцентричность, это тоска. Сериал же спиритизм почти выкинул. Остался один сеанс, и то мимоходом. Понятно почему, для широкой аудитории это странно и не нужно. Но потеряно что-то важное: противоречие Артура, его двойственность.

– Ещё любимая девушка, – добавила Лена. – В книге это долгая, мучительная история. Артур любит её, но жена жива, и он не может себе позволить ничего, кроме платонической переписки. Годы писем, годы воздержания, викторианская мораль, которая давит. А в сериале пара сцен. Понятно, компактно, но нет ощущения, что он за это платит.

– И вот что интересно, – сказала Лилия. – Барнс одобрил адаптацию. Он не возражал против изменений. Сказал: «Телевидение – другая форма искусства, и повествование нужно рационализировать для визуальной среды». По-моему, это очень по-британски: признать, что твоя вещь хороша так, а экранизация — иначе, и не пытаться доказать, что одна лучше другой.

– Так что лучше-то? — прямо спросила Маша.

– Книга глубже, – ответил библиовик. – Это безусловно. Барнс показывает, как формируется личность, не только что человек сделал, но почему он стал таким. Сериал этого не может. Три часа на всё про всё – тут не до формирования, тут бы сюжет донести.

– Но сериал живее, — возразила Маша.

– Согласна, – кивнула Дина. – Я книгу не читала, но после сериала мне захотелось. Не потому, что сериал «лучше» или «хуже», а потому что он дал мне образы, за которые я зацепилась. Теперь я хочу узнать, как Конан Дойль терпел 10 лет.

– Вот это, наверное, и есть правильный ответ, – сказала Наиля. – Не «что лучше», а «что даёт что». Книга даёт масштаб и психологическую глубину. Сериал даёт плоть и движение. Книга без сериала – это блестящий текст, который не все дочитают. Сериал без книги – это красивый детектив, из которого ушла половина смысла. А вместе они работают. Сериал заманивает, книга задерживает. Но Барнс очень разный. Это, наверное, единственная его книга, которую можно назвать традиционной. Исторический роман с документальной основой. А другие его вещи совсем другие.

– Например? – спросила Маша.

– «Попугай Флобера» – это вообще не роман в привычном смысле. Главный герой, врач-пенсионер, ездит по Франции и ищет чучело попугая, который якобы сидел на столе у Флобера, когда тот писал «Простую душу», – начал было домовой. – Но его объяснение прервали шумы в холле, звуки закрываемых и распахивающихся окон.

– Апчхи! Кажется, книжные призраки с британской полки чем-то недовольны, – повёл носом хозяин.

И тут раздался стук в дверь!

Ко всеобщему облегчению, вошли не призраки, а библиотекарь из абонемента.

– Давайте фотографируйтесь. Библиотека закрывается, – скомандовала она. Развернулась.

И медленно растворилась в воздухе.

 

 

Приятного чаепития!