«Произведения Джулиана Барнса. Попугай Гоша»
Уютная читальня, на столе чашки с чаем, книги Дж. Барнса из дальнего архива, в воздухе тот самый книжный аромат, который ни с чем не спутать.
Дина сегодня пришла первой и именно она встречает подруг.
Сегодня в клубе обсуждают Джулиана Барнса. Участницы – Дина, Лилия, Наиля, Лена, Элла, Маша – рассаживаются, кто-то нарезает угощение, кто-то просто устраивается поудобнее.
Разговор начинает ведущая, Елена.
– Самый главный вопрос я попридержу. Начнем с простого. А кто он для вас теперь, после прочтения, этот Барнс?
Дина, которой традиционно предоставляется первое слово, откликнулась и начала говорить немного скептически, но тем не менее с заинтересованностью.
– Для меня Барнс – это прежде всего интеллектуальная игра. Я начинала с «Предчувствия конца» и сразу почувствовала, как автор будто бы подталкивает: „Не верь тому, что кажется очевидным“. Там ведь вся суть в ненадёжном рассказчике: ты читаешь, вроде всё логично, а потом – раз – и понимаешь, что память героя искажает факты, и ты вместе с ним попадаешь в эту ловушку. Это не просто история, это исследование того, как мы сами себе рассказываем прошлое».
Лилия с энтузиазмом поддержала подругу.
– Согласна, но мне ближе его стилистическая смелость. Взять «Историю мира в 10,5 главах», это же настоящий калейдоскоп форм. Тут тебе и притча, и эссе, и почти научная статья, и исповедь. Он будто проверяет, на что способна проза. И при этом все эти кусочки складываются в одну мысль: история – это не факты, а точки зрения. Мне нравится, что он не даёт готовых ответов, а заставляет думать.
Спокойная и рассудительная Наиля продолжила.
– Именно поэтому Барнс не для всех. Его проза требует от читателя работы. Это не расслабляющее чтение, когда ты просто плывёшь по сюжету. Здесь нужно быть внимательным к деталям, к интонации, к тому, как меняется голос рассказчика. И ещё, он часто ироничен, иногда даже едко ироничен. Не каждый готов к такой дистанции между автором и читателем.
Лена, которая со стороны сегодня казалась задумчивой вступила в разговор.
«А я бы добавила, что у него очень сильные экзистенциальные темы. В «Нечего бояться» он прямо говорит о смерти, о старости, о том, как к этому относиться. И делает это без пафоса, очень честно, иногда с юмором, но от этого не легче. Наоборот, как-то честнее. Мне кажется, именно эта честность и привлекает определённую аудиторию – тех, кто не боится задавать себе неудобные вопросы.
– О его аудитории я бы задала тебе вопрос, но позже, – вклинилась Элла.
– Ну почему, задай сейчас.
– Я люблю его за неожиданные ракурсы. Например, «Попугай Флобера» – это ведь не просто биография, а исследование одержимости, страсти к прошлому, к артефактам. Ты читаешь про чучело попугая, и вдруг понимаешь, что речь не о Флобере, а о нас, как мы пытаемся ухватить чью-то жизнь через вещи, письма, воспоминания. Это очень по-барнсовски: взять что-то маленькое и через него показать огромное. Поэтому вопрос звучит таким образом: а для кого Барс пишет? В России, по-моему, он не очень популярен.
В клубе принято ненадолго отвлекаться от основной темы на смолл-токи, поэтому Маша не обеспокоилась, что её очередь высказаться застопорилась. Маша не застала те времена, когда табличка на окне киоска «Ушла на 15 минут» означала протяженность до часа при отсутствии сотового телефона и интернета в принципе. Тем более, на стол к чаю подали кабачковое варенье, а кабачков в этом году в её жизни было предостаточно.
– Кто читает Барнса за рубежом? – Лена начала и попыталась развернуть ответ. – Это прежде всего читатели-интеллектуалы, которых принято называть «думающими книжниками», профессора университетов.
Как вы сами заметили, его тексты требуют активной работы ума. Барнс никогда не ведет читателя за руку, сюжетные подсказки часто замаскированы, а финал может оставлять чувство легкой фрустрации именно потому, что автор отказывается ставить финальную точку в моральной оценке героев.
Во-вторых, это те, кто ценит интертекстуальность, когда удовольствие от чтения многократно усиливается, если читатель узнает отсылки к Флоберу, Стендалю, Шостаковичу или русской литературе. Барнс ведь неоднократно выступал с лекциями о русских классиках.
В России с Барнсом сложилась особая ситуация. Его печатают, перевели и издали все произведения, но он менее известен, чем, допустим, Фредерик Бакман.
Девушки за столом закивали и синхронно потянулись к кабачковому варенью, пока Маша не успела определить рецепт чайной ложечкой.
– То есть, ты хочешь сказать, что англичанин Джулиан Барнс пишет как русские классики? – Маша решила задать вопрос, глядя на моментальное исчезновение предмета её раздумий.
– Пожалуй, я перед этим для начала поставлю другой вопрос, как и хотела. По какой причине, до сих пор за рубежом популярна русская классика XIX века? Кстати, с Пушкиным более-менее понятно. Главным поэтом его назначил Иосиф Виссарионович…
Тишина в библиотеке сгустилась, некоторые лампы начали моргать.
Елене потребовалось некоторое мужество продолжить начатую мысль.
– Жил-был, например, такой поэт Иван Барков, ученик Ломоносова. Так вот многие сюжеты Александр Сергеевич просто позаимствовал у него. Я думаю, Семён вполне это может подтвердить. Кстати, где он? – вопрос был обращён к Маше, которая часто во время последних встреч оказывалась сидящей от него справа.
– Я до конца не уверена, но мне кажется, я совершила сегодня ошибку, – призналась девушка.
После этих слов чья-то ложечка в баночке с оригинальным золотистым произведением кулинарии достигла дна. Молчание повисло, и Маша наконец-таки узнала на практике, как одна минута могут обернуться целым часом.
– Что? Ты? Сделала?
– Я подарила ему кабачок.
– Зачем? – этот вопрос одновременно произнесли вслух абсолютно все присутствующие, включая библиотечных призраков.
– Ну, вы же знаете, что я дома переработала их все, что смогла, и ещё осталось. Вот я и подумала… Тем более, он сам попросил, потому что прочитал в газете, что в России это такая новая традиция.
– Понятно, – девушки вздохнули с облегчением. – Он, наверняка сейчас рецепты приготовления по всему хранилищу разыскивает.
Мысль о домашнем хозяйстве настолько затмила вопросы сравнения произведений Джулиана Барнса с русскими классиками, что обсуждение плавно перешло в фотосессию.
И здесь к Маше прилетел привет. То ли от Семёна, то ли от Дж. Барнса, то ли от самого Густава Флобера.
«Un infini de passions peut tenir dans une minute»